Красивый и юный, свет моей памяти… О чем они пели?» – «Кто? А, эти… Как они сладко пели!..» – «О чем же?» – «Хм, не помню. Что-то о вечной любви». – «Какие они?» – «Красивые украденной красотой и юные украденной юностью. И все похожи на тебя». – «Еще бы, ведь это мою красоту они украли». – «Да, но не счастье». – «Я счастлива сейчас, любовь моя. Они выпили мою молодость, зато ты вернулся ко мне. Я ничего не потеряла благодаря моему отцу». – Тут она посмотрела на графа. – «Он послал за тобой корабль». – «Я это ценю. Еще лет двадцать – и я не застал бы тебя здесь». – «Мы встретились бы в другом месте…»

Перед Кротом внезапно возник Босс и ткнул его пальцем под ребро:

– Что-то у тебя рожа кислая. Не нравится?

– Откуда взялись все эти клоуны?

– Вот и расскажи мне, откуда ты взял всех этих клоунов.

– Я?

– А кто же? Или ты решил, что я способен выдумать такую херню? Если ты так решил, я обижусь. А если я обижусь, то вырву у тебя глаза и вставлю вместо них твои собственные яйца.

Крот верил, что Босс может сделать и кое-что похуже. Он верил, потому что сам мог сделать это. Чем же стала его голова, если не помойкой? Или, скорее, темным огромным подвалом, полным голодных крыс, где он бродил по колено в дерьме, не имея понятия о том, что это и есть путь от живого Крота к мертвому. И обратно – если судить по Шлоку, который уже лихо отплясывал под дурацкую музыку.

Наконец граф пригласил всех к пиршеству. Для этого пришлось перейти в другое помещение – пониже и помрачнее. Три крестообразных стола, накрытые белыми скатертями, произвели на Крота зловещее впечатление – вероятно, оттого, что не были сервированы. Ничто не нарушало гладкости твердых и будто даже ломких поверхностей, все больше напоминавших ему операционную.

Интуиция его не подвела: единственным желанным блюдом для здешних «гурманов» были нераскаявшиеся грешники. В тот день, по выражению босса, улов был отменным.